tatowa.1597
Повествование движется от первых замыслов и сомнений к моменту, когда рискованный проект, почти не похожий на привычные сериалы своего времени, получает шанс на HBO. Чейз вспоминает, как образ старомодного мафиози с паническими атаками вырос из наблюдений за людьми, семейных конфликтов и ощущения, что американская мечта дала трещину. Рядом с его голосом звучат воспоминания тех, кто помогал этому миру обрести плоть: сценаристов и продюсеров, руководителей канала, актёров, ставших лицами эпохи. Эди Фалко, Лоррейн Бракко, Майкл Империоли, Дреа де Маттео, Стивен Ван Зандт и другие возвращаются к кастингам, съёмкам, случайным находкам и напряжению, которое возникало там, где художественная свобода сталкивалась с усталостью, амбициями и страхом провала.
Особое место занимает Джеймс Гандольфини — актёр, без которого Тони Сопрано мог остаться лишь блестящей идеей на бумаге. Фильм бережно собирает его образ из архивных материалов и воспоминаний коллег: огромная энергия, мягкость, вспышки мрака, изнуряющая близость к персонажу, которого публика одновременно боялась, осуждала и любила. Через разговоры о Гандольфини документальный сериал показывает цену роли, способной поглотить человека, и сложность отношений между актёром, автором и героем, ставшим больше их обоих. Здесь нет холодной музейной дистанции: за кадрами успеха слышны сомнения, обиды, усталость и та странная семейность съёмочной площадки, где все были связаны общим делом, но каждый платил за него по-своему.
Постепенно «Человек мафии» превращается в размышление о том, почему «Сопрано» изменили телевидение. Это история о сериале, который разрешил антигерою быть смешным, чудовищным, жалким и притягательным одновременно; о зрителях, споривших с авторами и требовавших ответов; о финале, вокруг которого не утихают разговоры; о времени, когда канал и создатель рискнули довериться темноте, паузам и неудобным вопросам. Гибни не пытается поставить последнюю точку. Он ведёт зрителя по лабиринту памяти, где за криминальными сюжетами проступают одиночество, вина, семейные травмы и тоска по миру, которого, возможно, никогда не существовало.
